fastcult (fastcult) wrote,
fastcult
fastcult

Categories:

Марат Гельман о культуре, художниках и котиках

Я сравнил бы интернет с появлением огня. Я — восторженный фанат интернета. Важно, что новые технологии сократили дистанцию между художником и зрителем. Harlem Shake — это пример того, как массы творят.

Марат Гельман, интервью


— Чем является интернет для вас?

— Было несколько этапов наших отношений. В 95-м, когда я сделал сайт галереи, это стало первым подобным опытом не только у меня, но и в принципе в нашей стране. Тогда мне казалось, что интернет — это сетевой музей. Главное отличие интернета от музея — это то, что музей работает с публикой, а интернет — с аудиторией. Музей работает с посетителями, а интернет — с заинтересованными людьми и с профессионалами.

Так как современное искусство — вещь глобальная по своей сути, это такой интернациональный проект, мне хотелось с помощью сайта добраться до коллег и расширить аудиторию. Затем я стал интересоваться тем, как увеличить посещаемость своего сайта, начал вести какие-то рубрики, обнаружил интересных мне людей: Носика, Лебедева, Максима Кононенко, — тогда это была первая среда, где я был самый старший. Для меня же это была среда, которая была восприимчива к искусству, а я тогда смотрел на все через призму современного искусства. Позже в сети началась микрореволюция. Внешний мир, особенно культурный, очень консервативен. Культура — это консервативный инструмент. Это подавление твоих естественных творческих импульсов стандартным набором общепринятого. Художник — это человек, которому культура все время сопротивляется, и он — ей. А в интернете возникла такая среда, в которой вещи, которые не могли быть реализованы в офлайне: не могли быть опубликованы в издательстве, выставлены в галерее… В интернете эти вещи находили свою аудиторию. Это было место экспериментов.

Сам бы я сравнил интернет с появлением огня. Его появление изменило нашу жизнь, способ общения, работоспособность, увеличив ее во много раз. Сегодня же интернет закрыл путь к тоталитарному обществу. Условно говоря, будь у Путина такие же интенции, как у Сталина, интернет стал бы той средой, которая не допустила бы повторения каких-то тоталитарных моделей. Ему надо только дать развиться! Хоть это и чистый инструмент, который свободно распространяет информацию, он делает значимым человека не по тому, насколько у него много денег или какую он должность занимает, а по тому, насколько он ярко мыслит. Это — революционное преобразование.

Еще одна метафора, может, более точная — открытие Америки. Открыли новую территорию, где строят офисы — представительства сайтов, где своя демократия, своя популярность.

Марат Гельман, интервью


И третье: в 70-е годы все читали фантастику. Фантасты пытались угадать, куда все двинется. Одна версия — космос, вторая — роботы, идея заменить человека. И почти не было людей, может, кроме Лемма, которые предугадали, что прогресс пойдет по схеме усиления наших коммуникативных возможностей. Сегодня робототехника — это, скорее, художники, которые выдумывают странных, нефункциональных, но красивых роботов. Из серьезного мира это ушло. А интернет фактически дал этот выход для того, чтобы создать “коллективный разум”. Википедия и другие проекты, которые стали реальны с помощью интернета — это воплощение вчерашних утопий. Я — восторженный фанат интернета. Это — настоящая серьезная революция.

— Как относитесь к интернет-мемам?

— Я и сам их сочиняю — всякие фразочки. Это — развитие языка. Социальные сети, как фрагмент интернет-среды, меняют язык, причем, революционно. Язык всегда менялся: возьмем французские включения в русский язык — процесс длился 100 лет. И если сейчас подсчитать, от этого процесса осталось 100 слов. Сейчас же, за 10 лет, социальные сети, я думаю, внесли тысячу слов. Мне кажется это очень важным. Язык должен жить, развиваться, иметь какие-то новые формы. Соответственно и в искусстве. Пелевин в последнем романе как раз пытается осмыслить этот новый язык. За этим увлекательно наблюдать, а особенно увлекательно — быть участником процесса.

Марат Гельман, интервью


Вот художник. Он может быть каким угодно — умным, глупым, талантливым, но 7 лет он учился рисовать краской. И теперь свои умные или глупые идеи он может воплощать. А рядом стоит человек, который не учился 7 лет, может, он более талантливый, может, у него лучше идеи, но он воплощать их не может, потому что между ним и художником — граница в 7 лет ремесла. Надо научиться рисовать. Технологии эту границу если не стерли, то сделали значительно меньше. Сегодня талантливый человек найдет способ выразить свою идею с помощью фотошопа, например. Это сокращение дистанции раскрыло огромный творческий потенциал.

Есть понятие “массовое искусство” — это искусство для масс. А теперь есть массовидное искусство, созданное самими массами. Сегодня художников в тысячи раз больше, чем вчера. В 19 веке художник был главным поставщиком образов. Сейчас же поставщиков образов — огромное количество. Это делает задачу самого искусства гораздо сложнее. Мы получаем огромное количество образов из интернета — хорошие, плохие, — не важно. Но в итоге этот момент демократичности, того, что человек творческий может проявлять свой импульс, не обладая ремесленным знанием, очень важно. Открылся ящик Пандоры.

— Вам знаком Harlem Shake?

— Да, конечно. Это как раз скорее иллюстрация к тому, о чем я говорил. В любом коллективе есть один творческий человек, который может создать внутри какой-то жесткой конструкции “peace of art” с помощью своих сотрудников, соседей и т. д.

Марат Гельман, интервью


Сегодня исчезают границы между высоким и низким, они рядышком. Тебе иногда интересней смотреть на Harlem Shake, чем на какие-то профессиональные вещи.

— А что скажете о флеш-мобах?

— Флеш-моб начинался как проверка оружия. Если ребенку подарили ножичек, ему хочется его на чем-то опробовать, хоть он и не нуждается в нем в обычной жизни. Флеш-моб — это инструмент, который позволяет многим людям одновременно что-то делать, попробовать что-то новое. Художник — это такой человек, который все время пытается испытать новые возможности и создать из них образ. Флеш-моб — это энергия в чистом виде.

Наследником флеш-моба сейчас является “монстрация”, которую делает новосибирский художник Артем Лоскутов — абсурдная демонстрация, когда люди должны прийти в одно место и время с абсурдным же действием или лозунгом, как, например, “Россия без Агутина”. В каком-то смысле это протест против рациональности нашей жизни. Ведь в определенный момент нас воспитывают в соответствии с законами рациональности, исключая бессмысленные поступки. Но ведь нельзя утверждать, что человек рожден для рационального поведения. По крайней мере мужчины любят играть и делать бессмысленные вещи до конца жизни. Поэтому флеш-моб — это антирационализм в предельном виде, протест ни против капитализма, ни против социализма, а против того, что жизнь так устроена, что от тебя все время требуют оправдания твоим действиям.

Марат Гельман, интервью


— Как вы считаете, должны ли деятели культуры и искусства выражать поддержку власти или оппозиции?

— Никто никому ничего не должен безусловно. Надо сказать, что в 90-е годы быть политизированным считалось неприличным. Я связываю это с тем, что задолго до 90-х политика означала политический заказ — соцреализм, партия, — и все старались заниматься другим: пейзажики, какая-то мелкотень — лишь бы не касаться всего, что связано с политикой. Сейчас, конечно, ситуация резко изменилась. Сейчас художник, не имеющей своей гражданской позиции, ущербен.

Просто год назад, в декабре, когда были все эти события, вдруг оказалось, что художники перестали быть авангардными обществу. В 90-е годы было такое ощущение, что все идет в одном направлении: сломали совок, общество идет к одной цели, к будущему, в глобальный мир, в Европу, и художники идут туда же, но впереди — всегда более интернационально, более глобально, больше смотрят в будущее. Вдруг оказалось, что сейчас мы находимся в противофазе. Общество говорит скорее о возврате к чему-то, взывает к Сталинским временам, власть же говорит о закрытости, о том, что нас окружают враги. А художники не сменили своего курса.

Однако в середине 2000-х годов была стратегия “Россия-2”, о которой я даже делал выставку — создание внутри России автономной от власти территории. Эта модель год назад была фактически перевернута. Когда общество вышло на улицу выражать протест против фальши и обмана, оно оказалось гораздо более выразительным, чем художники, что для художественного мира фактически глубочайший кризис. Оказалось, что художники слишком интегрировались в рынок, в систему отношений. И буквально за этот год ситуация в искусстве поменялась. Сейчас художники ищут свою тему: политическую, социальную, гражданскую, пытаются свое творчество строить на каком-то высказывании гражданина, а не абстрактного художника.

Искусство — это зеркало, и оно фиксирует те явления, которые в обществе происходят. Иногда заостряет, иногда обнажает и часто получает в ответ агрессию. Условно: Гай-Германика делает фильм о школе, но агрессия идет не в сторону школы, а в сторону Гай-Германики. Общество реагирует на зеркало, как на врага: лучше бы не знать, лучше бы не видеть.

Марат Гальман, интервью


— Как вы относитесь к акту Pussy Riot?

— Мое отношение со временем менялось. Любой жест имеет эстетический аспект. Йозеф Бойс в свое время продемонстрировал нам, что любое действие можно рассматривать, как художественную акцию. Дворник просто подметает улицу, но как только ты на него посмотрел, он начинает немного по-другому подметать, начинает действовать. Когда у действия появляется хотя бы один зритель, это действие можно рассматривать, как художественный акт.

Поэтому в данной непонятке у нас есть только один способ разобраться: выяснить — эти люди сами считают свое действие актом? Если да, пусть будет акт. Хотя, безусловно, там есть все аспекты: и какое-то мелкое административное нарушение, и политический протест, и художественный, и музыкальный, как оказалось. Я беседовал с музыкальным критиком, который утверждает, что строки “Путин зажигает костры революций” — это классический панк-рок в чистом виде. Музыкального здесь, наверное, больше, чем художественного, чем акционизма, но есть все элементы. Что касается моего отношения, то в момент, когда это случилось, первой моей мыслью было “лучше бы этого не было”, конечно. Потому что я очень долго в диалоге с обществом, как один из лидеров художественной среды, объяснялся о том, что существует художественное пространство, где художник абсолютно свободен. И что нельзя к этому пространству относиться как к нехудожественному. Это не публичное пространство, а иллюзорный мир. “Иван Грозный убивает своего сына” — это не пропаганда насилия, а картина.

Когда девушки в каком-то смысле в отместку за нападки на выставочные залы пришли в церковь, я был очень раздосадован. Если раньше я мог достаточно с пафосом обличать этих мракобесов в том, что они заходят не на свою территорию, то сейчас у меня этот аргумент отобрали. Когда их посадили, причем, было понятно, что речь идет не о правосудии, а о чистой мести маленького человека, то говорить о нюансах, хорошее это искусство или плохое, стало неуместно. Это выглядело бы как предательство. Они сидят безвинно, а ты тут рассуждаешь: хорошо они выступили или плохо, и рассуждаешь об этом как об искусстве — имеет ли музыка художественную ценность или нет.

Марат Гельман, интервью


Просто проходят мимо, не замечают. А потом, когда начался процесс и началась общественная реакция на этот процесс, я снова поменял свое мнение. Они фактически вскрыли две мощные проблемы общества и сделали их очень зримыми. Первая — это судебная система. Уже после процесса я узнал об огромном количестве несправедливых судов. Они показали всему миру, как работает наша судебная машина, что она абсолютно зависимая, пристрастная и подчинена президентской власти. Второе — они показали, что в нашей стране есть два почти не пересекающихся круга: религиозные люди и люди верующие. Религиозные — те, которые в церкви видят исключительно традицию. Традицию, которую они готовы защищать, нарушая все заветы Иисуса Христа, который, собственно, эту церковь и создал своей жизнью. Это православные фундаменталисты, ничем не отличающиеся от иранских мусульманских фундаменталистов. А есть верующие люди, которые действительно читают Евангелие и пытаются оттуда черпать источник для веры, для размышлений и для этики, поведения. Оказалось, что первые — чрезвычайно далеко от Христианства, что для меня было шокирующей информацией. Я мог представить, что не так с РПЦ, с правительством, с Путиным, но когда ты понимаешь, что значительная часть общества еще более радикальна, чем РПЦ, чем Путин, радикально-мракобесна, ты понимаешь, что мы стоим перед фундаментальной проблемой: люди живут в разных пространствах. И за это знание я готов считать акцию Pussy Riot великим произведением искусства. Они улучшили мое зрение, а это — одна из задач художника: корректировка оптики. Вы не видели, а теперь видите.

— Как интернет влияет на современное искусство?

— Когда мы миллион раз видим Колизей на открытках, мы перестаем видеть его красоту. Потому что она растиражирована в клипах, рекламе — везде. Задача художника — вернуть красоту. Именно поэтому художник все больше и уходит от картины. Картина, плоское изображение еще до интернета легко могло быть репродуцировано в журнале. Художник старается уйти от картины, чтобы создать такой образ, который нельзя абсолютно точно воспроизвести. Художник сопротивляется растиражированности.

Один из главных его инструментов теперь — воспроизведение личного. Образ, созданный этим художником, отличается от того тем, что этот образ создан этим художником. Он проявляет себя, у него появляются личные стратегии. Он не только создает, но и принимает решение, чего не будет делать. Сейчас перед художниками задача гораздо тяжелее. Нынешнему художнику тяжелее, чем художнику 100 лет назад не потому, что “все было”, а потому, что сегодня художник не единственный и не главный поставщик образов. Сегодня глянцевая журналистика, рекламный бизнес поставляют огромное количество образов.

Факт того, что художник должен сохранить лидерство в этой ситуации — это серьезный вызов. Художественные языки идут в обыденное, а обыденное идет в искусство. Как, например, Уорхолл заимствовал у трафаретной графики свой метод. Это взаимосвязанный и двусторонний процесс.

— Что происходит с вашим проектом в Перми?

— С мая прошлого года и до нынешнего момента был антракт, во время которого проект из дела Гельмана и Чиркунова превратился в проект пермяков. Первоначально новая власть была предубеждена — закрыть и порушить. Им не дали этого сделать, защитив проект. Позже власть сказала “разрешаем”, но оказалось, что мало разрешить, нужно что-то делать. В тот момент, когда люди почувствовали угрозу потери, они стали поддерживать проект и делать его своим. Второй акт начнется буквально на этой неделе. Насыщенная культурная жизнь — это единственное, что может удержать наши города от деградации. Сейчас люди в городе просто проводят свободное время, которого у них в данный момент очень много.

Марат Гельман, интервью


— Каково влияние культуры и искусства на общество сегодня?

— Сегодня культура есть лидер. В 20 веке, в эпоху прогресса, лидером была наука. Осуществлялся технический прогресс. Ученый с точки зрения социальной до этого прогресса был маргиналом или же богатым человеком, для которого наука была развлечением. Но в 20 веке ситуация изменилась, ученые стали движущей силой прогресса. Сейчас этой движущей силой стали художники. И в экономическом смысле тоже, кстати. У человека увеличилось количество свободного времени, следовательно, появился огромный бизнес по обслуживанию этого времени: кино: книги, дизайн…

Фигура художника, связанная с созданием образов, так же важна для 21 века, как фигура ученого для 20 века.

Наука вся построена на универсальности. Если кто-то сделал удачный iPad, второй не нужен. Но искусство работает не с универсальной сферой, а уникальной. То, что я сделал гениальный стул, не значит, что другие стулья не могут быть созданы и существовать.

Тема уникального — тема 21 века. И здесь фигура художника главная.

— Почему в интернете так любят котиков? Как вы относитесь к котикам?

— У меня есть котик. Мир котиков… Не знаю, может, когда мы постим котиков, мы видим в этом какие-то наши портреты, что-то о себе? Может, верна теория о том, что коты во главе мира? И это не у нас есть котики, а мы у них?

Марат Гельман, интервью


Интервью: Галя Бушуева
Фото, отмеченные логотипом Fastcult — Даниил Томилов
Tags: Галя Бушуева, Герои, Интервью, Марат Гельман, искусство
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment